Mamleev’s America. The American Writings of Yuri Mamleev. Translated and Edited with an Introduction by Charlie Smith. Tucson: Prav Publishing, 2026. 428 c.

Мамлеев и Америка, Мамлеев в Америке — название книги «Америка Мамлеева», будучи даже расширительнее, предполагает, думается, и такие переводы-трактовки. Как заявляет предисловие, мы имеем дело с «Америкой, созданной Юрием Мамлеевым, и Юрием Мамлеевым, созданным Америкой». И действительно, перед нами будет творческий конструкт, даже фантазм вроде мамлеевской России вечной или даже Другой России Лимонова. Тем интереснее.

Это, скажем сразу, издание неакадемическое. И к возможным минусам можно отнести отсутствие справочного аппарата — читателю не узнать, в каком городе находился университет, где преподавал Мамлеев, и кто из известных писателей, отечественных и нет, скрыт за именами персонажей. Но информация эта совсем не требует навыков Шерлока Холмса, а уж фанаты и хейтеры Мамлеева (у)знают все это и сами. Зато есть очень большое и очень информативное предисловие переводчика Чарли Смита. Нацеленное прежде всего на читателя западного, что логично: у нас как «Американские рассказы», так и мемуарная проза «Скитания» (впрочем, только несколько лет назад) выходили, а вот в Америке и англоязычном мире Мамлеева хоть и издавали, но в достойном его лавровом венке в синклит он не вошел. Переводчик и издательство, не боясь сложностей в виде отмен русской культуры и прочей пакости, решительно хотят исправить эту ситуацию сейчас.

И об общих контурах мамлеевской американы, следуя за указанными в предисловии векторами, напомнить все же не грех. Из «шизоидного подполья» и кухонных посиделок Южинского кружка — да и под сень небоскребов Нью-Йорка, это вектор интересный и яркий. Кого-то — будет у самого Мамлеева и о таких: — он сломал; кого-то вознес (туда или не совсем туда, куда хотелось). Об атмосфере Москвы тех лет в общем и о Южинском кружке в частности предисловие расскажет в меру подробно и весьма проникновенно, чувствуется сразу, что это для автора не формальная причина для академических грантов, а живой интерес, попытка погружения. Называя опорные для мифотворчества южинцев работы вроде мамлеевских «Шатунов» и «Ориентация Север» Джемаля, Чарли Смит кратко, но достаточно работает с анализом общего абриса тем, доходя и до сравнения образа черного зеркала у Мамлеева с темой пустоты в Веданте и черного цвета у Генона. Дальше и не стоило, читатели-новички испугались бы подложенного под абсурдистские на первый взгляд тексты Мамлеева заряда смысла и разбежались.

А вот анализ феномена Южинского кружка необходим, и он есть. Переводчик и составитель пишет, в частности, о том, что южинцы и Мамлеев как их глава на определенном этапе столкнулись с разными, как сейчас принято говорить, вызовами. И понятное идеологическое давление властей, и назревший вопрос, куда двигаться дальше; кружок в существующем виде уже несколько пробуксовывал. Уехать, чтобы, потеряв себя, реализовать свою новую сущность, представлялось, возможно, и некоторой инициатической практикой.

И в 1974 году, как и Лимонов, Мамлеев с женой (ей, недавно умершей, и посвящена эта книга) отправились по маршруту Вена и далее — Америка. Как говорил Мамлеев, это было такой своеобразной win-win ситуацией: властям в Союзе было невыгодно совсем уж преследовать обладателей громких имен, а их добровольному как бы ее покиданию они были склонны даже содействовать (можно вспомнить сцену в фильме Серебренникова о Лимонове, где человек в погонах, угрожая, склоняет поэта к отъезду). Но были свои «нюансы» и по ту сторону «железного занавеса»: Мамлеев, как и некоторые другие, не был диссидентом, не готов был включаться в диссидентскую борьбу против своей страны, посему «многие двери» на Западе оказались для него закрытыми. Будет об этом в книге рефлексий и разговоров, и много.
«Свободный Запад» оказался не просто в кавычках, но и настоящим адом, а «Город желтого дьявола» (он упоминается у Мамлеева во многих местах) пролетарского, казалось бы, уж совсем для данного круга нерелевантного Горького — почти документально правдивым отчетом. Еще в самом начале американского странствия врач в гостинице, где по протекции Австрийского ПЕН-клуба поселили чету Мамлеевых, отказывается идти к нему без оплаты даже из-за чреватого сердечного приступа: «…это не мое дело». А из сабвея — вот уж другое подземелье-андеграунд — бьют клубы дыма. Ад, шок и толпы ньюйоркцев. Все зависит и определяется только деньгами, это кумир и последний бог. И — еще повторяющийся до оскомины лейтмотив всех текстов — постоянный вопрос «How are you?», никогда не предполагающий ответа.

Если этого мало, то добавьте попытку вербовки. И развилка: можно тут же стать никем, когда поместят в черный список и перекроют все, или же функционировать оплачиваемой знаменитостью на определенном идеологическом заказе. Легко, как оказывается, пасть и ниже ада. Весьма наивный в первое время мамлеевский протагонист ожидал совсем иных хлеба и соли. Черное зеркало, подобно черной ночи души Святого Хуана, начинает пожирать душу, отражать разложение человека.

Инициация оказывается полной и радикальной. Герой умирает, чтобы возродиться (ли). Не поэтому ли, когда Мамлеев, повторив опять же маршрут Лимонова, только в обратном направлении, вернулся через Париж в Россию начала 90-х, он кажется своим друзьям по Южинскому, описывается всеми мемуаристами как умерший? «Для меня Мамлеев физически умер в 1974 году, и я просто чту его память как одного из моих учителей», настаивал Игорь Дудинский, называвший прежнего Мамлеева «метафизической бомбой», а нынешнего — овощем, и еще похлеще. И не потому ли книги Мамлеева тех поздних лет покинули шатуны, куротрупы и прочие темные, но яркие сущности, а остались лишь анемические рассуждения о той же России и ее метафизическом духе?

Но это то, что было внутри, срезультировало в желании «убежать и спастись» и взорвалось имплозивным взрывом впоследствии. Внешне, можно сказать, жизнь четы Мамлеевых была даже успешна. Довольно быстрое — к нескрываемой зависти всех, кроме близких друзей, — предложение о должности в знаменитом Корнелльском университете в Итаке. Дом и машина. Переводы и публикации. На моде на все русское странные книги Мамлеева и выбивались из всего привычного, и отчасти резонировали с традицией — от южной готики до древних нечеловеческих ужасов Лавкрафта. Встречи с Борхесом и Берроузом. А также с местным гуру Антони Дамиани, другом Далай-Ламы, развивавшим образовательные духовные практики на основе целого винегрета, от Юнга и Штейнера до суфизма и каббалы. Затем пришло православие, сначала к жене Марии, потом и сам Малеев крестился в православной автокефальной церкви в Нью-Йорке. Тот же Лимонов, можно вспомнить, оставил довольно стебную воспоминательную прозу о том, как он, все еще лихой хулиган и вечный бунтарь, шокирует Мамлеева и его жену своим пьянством и разговорами у них в гостях, от него спешат избавиться.

Осмысление Америки — как опыта или анализируемого после стресса? — пришло позже, только во Франции он стал писать то, что мы сейчас читаем. Смачивая, по собственному признанию, алкоголем ужас от того, что описывал. И если «Американские рассказы» нацелены еще на самих американцев — хотя и тут чувствуются остатки неизбытой еще полностью наивности, что, он пытался показать внутренний ужас их бытия и надеялся, что это оценят? — то «Скитания» говорят уже всю правду. Это та книга, в которой, как говорил ему агент американских спецслужб, вы скажете всю правду об Америке. Он и сказал, да.

Саундтреком тут мог бы быть совместный зонг Дэвида Боуи и Трента Резнора из Nine Inch Nails «I’m Afraid of Americans». В клипе там еще изящный европеец, которого пугает на американских улицах буквально все, хотя и оказывается оно потом страхами его воображения прежде всего. Довольно похоже и тут, хотя и далеко не все монстры окажутся фантомами.

В «Американских рассказах» звучит не Боуи, а все тот же доводящий, кажется, до дрожи рефрен How are you? TV здесь настолько вездесущ, что вспоминается строчка уже из Гэвина Фрайдэя — «Good morning America, you’re my favorite TV show / Slow down now, I’ve a headache». И деньги, деньги только важны и рулят абсолютно всем. Они, как сказано персонажами, и суперэго, и бог, и сама божественная суть. Люди же — не лучше насекомых, а цивилизация оказывается обречена. Не потому ли одни из героев общается, дружит и даже занимается любовью с тараканами? Трупов и смерти тоже очень много, во всех рассказах почти.

Да, здесь царит густопсовая нуаровая атмосфера, в тенях и закоулках которой кипит извращенная жестокость, как у Селби, а на улицах разлит абсурд, как у того же Берроуза (и если похвалу того в адрес Мамлеева можно было бы раньше списать на легкое тщеславное преувеличение писателя-эмигранта, то сейчас видишь — а общего-то много). Древний ужас, как у Лавкрафта, не прячется в утесах дальних земель, а вот он здесь, практически на марше. Посему пейзажность иногда напоминает видения инфракрасного ада у Даниила Андреева или города красной ночи Берроуза, а персонажи, различные сущности скорее то есть, обставят и оставят далеко позади Босха — у кого-то три головы, три руки, а у кого-то и тысяча… Остается тут только попытаться стать и быть уже «эмигрантом духовным». А вот о том, каково жить в таком статусе, уже в «Скитаниях».

Это очень эмигрантская вещь действительно. «Эдичка» Лимонова, американские книги Довлатова и весь этот пласт литературы и межеумочного бытия встраивания в новую жизнь, жизнь, как у ангела истории Беньямина-Клее, с повернутой назад головой. Только если у Беньямина ураганный ветер нес вперед, здесь — непонятно, куда он несет, сквозняк со всех сторон. В условиях той параллельности, о которой уже говорилось — внешнего успеха и снопа возможностей и внутреннего кризиса из-за невозможности платить ту плату за все это, что прямо озвучивают.

Хроника американской жизни, попойки с друзьями, галерея персонажей, борьба за кусочек места под солнцем, первые успехи и жесткие откаты назад — и знакомо, и все равно интересно, и, возможно, даже актуально для кого-то в связи с новой волной недавно уехавших.

И вот того, что действительно аукается с самой последней современностью, много. От фразы, что процветает педофилия, мимо которой, после частичной публикации файлов Эпштейна, уже так просто, как художественного преувеличения, не пройти, до другой фразы, что голос оппозиции — это голос ЦРУ. Да и описания патологической, «звериной» просто ненависти ко всему советскому в американских СМИ довольно многое напоминает, как и таковая у недавних еще ее жителей. Сбросить бомбу на Москву призывает одна заполошная. Так там же остались ваши родители, отвечает ей даже американец. Вы что, агент Кремля, уже вопит она. И им невозможно возражать, замечает жена героя, сначала они набросятся на тебя, как стая бешенных собак, потом напишут целую стопку доносов. Весьма напоминает наших уехавших либеральных борцов, правда?

Про оппозицию есть и другое, любопытное. Например, замечание, что при всех социальных ужасах советской власти, художественно там было свободнее, пиши себе на кухне, что хочешь, так или иначе до людей дойдет. Да и все критики были довольно хорошо устроены при всем при том. Кто же не устроен, тот вдруг понял — не работать в СССР было легко, в Америке же — смерти подобно. А активно протестовавшие против власти в Москве столкнулись неожиданно с тем, что здесь на Западе уже не повыступаешь, заглушки и заслонки эффективнее гораздо работают. Вообще уж коли столько раз вспоминали Лимонова, то отдельные пассажи и общий настрой мамлеевской критики современной западной цивилизации очень напоминает «Дисциплинарный санаторий». Здесь у Мамлеева «эти джунгли, этот тоталитарный капитализм». И оказался он — крепким орешком, это не с выдыхающимся и довольно беззубым к исходу советской власти КГБ бойко сражаться.

Если же западные идеологические борцы столь эффективны, то и не грех дать им слово. Тем более что даже на фоне всех инфернальных персонажей и откровенных безумцев выделяется зловещая фигура некого Рудольфа. То ли спецагент, то ли — см. имя, да и на русском и многих других языках изъясняется свободнейше, как Воланд, — сам черт этой цивилизации. Итак, он утверждает, что «знаете, тут много методов, — Рудольф даже добродушно махнул рукой и закурил. — Ну, скажем, на ментальном и эмоциональном плане. С помощью радио, эмигрантских газет и так далее, и так далее. Средства есть разные, о многих вы и не подозреваете. Я не говорю, конечно, о бессмысленной, дикой ругани в адрес вашей истории, культуры, веры и так далее. Это чёрная работа. Но есть и более тонкие методы: скепсис, ирония, скрытая усмешка, сочувствие, игра на полуправде и даже на самой правде (и правда может превращаться в ложь, если умело её использовать). Потом незаметная подмена ценностей, лёгкие скрытые уколы в адрес великих святынь, исторических, культурных, религиозных, каких угодно. Чтобы расшатать любовь к ним. Чтобы позволить вам втайне смеяться над ними, чтоб вы думали, что это возможно. Или, например, потаённо, используя тяжёлые моменты вашей истории, — с сочувственной улыбкой — попытаться развить в вас нелюбовь к себе, отталкивание от самих себя. Исподтишка развить чувство вины у жертвы, хе-хе. Извратить, перевернуть всё. Противопоставить одних другим. Вводить раскол, раздувать ссоры. Естественные позитивные явления, самокритику например, доводить до абсурда, до негативного состояния. Оторвать интеллигенцию от национальных основ. О, современная скрытая пропаганда — она так удивительна! Не для меня, конечно, — и Рудольф рассмеялся. — Одним словом, внутренне парализовать всё».

Не от этого ли паралича пытался убежать герой американской прозы Мамлеева в Париж? А он, как от укола не сразу действующим шпионским ядом, настиг уже в России? Но это, как пишет в финале предисловия Чарли Смит, уже другая история. Может быть, со временем он расскажет и ее?

***

Nine Inch Nails & David Bowie — I’m Afraid Of Americans (1997)

НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>